Зинаида Антоновна Петрова (в девичестве Григорьева) – человек, которого знают многие дети и педагоги дошкольного воспитания в Кировске. В разных детских садах в самых разных должностях она проработала больше 45 лет, с 1954 года. Как говорит, «в детсаду не научилась только уколы делать и на пианино играть, остальные ступени все одолела!» А о своих корнях добавляет со смехом: «Да меня хоть на трон посади – от меня все равно деревней пахнет!»

Судьба привела Зинаиду Григорьеву на Север не просто так – с Заполярьем в тот момент у нее были крепкие родственные связи. Но – слово ей самой.

_{Зинаида Антоновна Петрова.}

Кулаки

- Я родилась 25 ноября 1931 года в деревне Афишкино Новгородской области - там прошло детство, там застала война. Из поколения раскулаченных, при живых родителях я жила с дедушкой и бабушкой, а родителей сослали сюда, на Север.

Мои родители жили в одной деревне. Большая семья отца – пять сынов и дочка - считалась кулаческой. А моя мать была единственной дочерью у родителей, они были крестьяне-середняки. Поженились родители, как принято в деревнях, на Масленицу, а в июне 1931-го семью отца уже раскулачили. Мама была мной беременна, но ей сообщили: раз она жила в семье мужа мало, меньше полугода, ее не увезут вместе с ним, а она может уйти к своим родителям.

А отец мой... Ну как молодую жену оставить? Сбежал, какое-то время скрывался, его считали врагом народа. Потом в сельсовете помогли - там сидел свой человек, дал отцу справку, чтобы он на Кольский полуостров приехал не как раскулаченный, а как вольнонаемный. А его братья младшие считались именно раскулаченными.

Мама меня родила в ноябре и оставила со своими родителями в деревне, а сама отправилась к мужу на Север. Она и рассказывала о том, как раскулачивали. Пришли, значит, из дому выставляют семью. Ну а они уже чувствовали, что тучи сгущаются, готовились. Дед, Григорий Дмитриевич, свою лошадь заранее отвел на скотный двор и очень переживал. Трудно это все!.. Хотя какое уж там богатство? Да, были кони, и не один. Ведь одного сына дед уже отделил, плюс подрастали четыре сына, а в деревне лошадь – это как сейчас машина высокой марки.

В семье жила бабушка, моего деда мать. Уже старая женщина. И вот мой дед выходит из родного дома последним, в тулупе, подпоясанный кушаком – в июне-то! А в семье пекли хлебы, в доме были противни, кадушки... Всех повели в район раскулачивать, а бабушку вместе с кадушкой, где тесто стояло, вывели на крыльцо и оставили, дом закрыли. В своей-то деревне! Но потом соседи взяли бабушку к себе жить вместе с квашней этой. Как-то сообщил сестре деда, она приехали и мать забрала. Так вот хлеб-то испекли…

Дед мой раскулаченный на 16-м в Кировске похоронен. Они в бараке жили, болели там люди очень сильно, а дед умер в возрасте немного за 50. Палаточный лагерь был на Солнечной, чуть вниз, там и поезд останавливался. Сестра деда моего, Шура, рассказывала, что когда с краю в бараке она лежала, у нее волосы примерзали к земле. Спали там штабелями, места не хватало. Если вышел ночью по нужде, то твое место быстро занимали. На улице ждали, когда место освободится. Очень многие болели, умирали в первую зиму. При этом дом деда на Новгородчине пустовал лет десять, а потом вернулся с Кольского один из сынов – у него были повреждены пальцы и на войну его не взяли, он и приехал на родину.

Война

- Когда война началась, отца из Кировска призвали воевать. Он на фронте, а я в деревне. Оккупации не было, до нас немножко враг не дошел, но летали самолеты, листовки фашисты бросали – корявым почерком там было написано «Рус, сдавайтесь!» Собирали мы эти листовки и печку топили.

Я ношу звание труженица тыла без всякого хвастовства и бравады, заслуженно, нас таких были миллионы! В деревне всех мужчин взяли на войну, старики оставались, шорничали, в кузнице работали. А женщины и подростки на самом тяжелом труде, всю войну. И чем мне, подростку, запомнились те годы? Страхом и непосильным трудом.

Вот колхоз. В нем с весны и до осени все идет по плану: сев, пахота, сенокос, уборка. Лошадей взяли на войну, осталось у нас на деревню две приличные лошади. Тогда переставили хомуты на быков, а у них рога! Быки неуправляемые, им тяжело, слепни одолевают, а нам управлять!

Тогда за каждым колхозом прикреплялись земли. Что деревня – то колхоз. Наш назывался «Второй большевистский съезд». Соседний – «Батрак». Другой – «Путь к коммунизму». Еще – «Заветы Ильича». И у каждого своя контора, свой председатель. Работники, бригадир - у нас всех были трудовые книжки. Работа исчислялась часами. Я возила навоз на быке - мне ставят половину трудодня. А в другой день я на сенокосе – надо грести, подвозить к стогу, складывать в сарай, уминать, чтобы побольше вошло. Там уже полтора трудодня. Мы старались этих «палочек» заработать побольше. После рассчета остаток хлеба давали колхозникам, шли за зарплатой кто с торбочкой, кто с мешочком.

Знаете, что такое пахота? Сохи уже не было, бороной работали, плугом. Запрягали двух быков, один, посильнее, в корень, другой впристяжку. Я управляла быками, а женщина взрослая шла за плугом, или мальчишка чуть старше меня. Надо, чтобы бык шел ровненько, чтобы пласт земли один на другой ложился. Мне кажется, дай мне сейчас хомут, вожжи, седелку, да подведи быка, я бы его тут же запрягла!

Во время сенокоса косить давали ребятам постарше, а мы, маленькие, лен пололи. Но каждый уже в 13-14 лет умело владел граблями, вилами, вожжами… После уборки хлеба скот пускали доедать все с полей, а нам надо было стога метать. Дальше начинался обмолот, а техники никакой… Еще дети возили навоз, готовили поле паровое под рожь, сеяли под зиму.

Учеба

– В школе в сентябре мы не учились, урожай убирали, получали справку от бригадира, что мы работали, выполняли задачи. Да и в целом в школу ходить никто и не заставлял тогда.

Начальная школа от нашей деревни находилась в двух километрах. Бывало, ребенок отучится, а в третий класс не приходит – не в чем, нет валенок или худые подшить некому. Год-два дома сидит, потому снова идет в школу. В моем классе со мной учились ребята с 1927, 1928 года, а я с 1931. В одном классе такие разные были из-за перерывов в учебе.

Далее учеба в семилетке. До нее пешком уже шесть километров. И тут тоже, кто мог, тот ходил.

… Моя мама была абсолютно неграмотной, у ее отца основной был уклон на хозяйство – жать, косить, убирать, а грамота не на первом месте. Он и не отдал ее в школу, но ликбезы все же были, она буквы знала, хотя учила их уже когда жених у нее был. В деревне те, кто пограмотнее, становились бригадирами, счетоводами, кладовщиками, а безграмотная женщина на самое тяжелое дело. У матери всегда было такое чувство, что если была бы грамотной, жизнь ее лучше бы сложилась. Поэтому нас и учила. Но было сложно.

Школу с 8 по 10 классы я оканчивала уже в райцентре, далеко от дома. Тогда была карточная система, в деревне карточек на пропитание не было, а в райцентре их выдавали. Так что старшеклассницей я домой ездила, в том числе и за хлебом, чтобы прожить как-то.

До 15 лет я не знала, что такое железная дорога, у нас была глухая деревня среди болот. А здесь я уже раз в полтора месяца ехала на поезде домой. Причем так: проеду 10 километров, а потом 25 километров по лесу иду пешком. Снега много, страшно, волков боялись!.. Но каким удовольствием было прийти домой ночью и забраться на русскую печку: она была и подушкой, и постелью, грелкой – всем! День побудешь дома и хорошо.

Ходила я с поезда домой с мешком на спине, обыкновенная торба, полотенце спереди пришито, чтобы плечи не натирать. И одна женщина с чемоданом в поезде мне сказала: «Не представляю, как это, ходить с мешком?» А я ей ответила: «Вот выучусь, и тоже будем ходить с чемоданами да с портфелями!» Она: «А в каком ты классе учишься?» А я в девятом была. Всю дорогу она ахала, что я такая маленькая, щупленькая, и одна хожу.

Потом в деревне мне сделали чемодан деревянный, я с ним на спине ходила, с ним и на работу в Кировск поехала. Муж мой его переделал в шкафчик, и он висит у меня до сих пор в ванной, даже дырочки от ручек есть. Но сам по себе он тяжелый, а еще и с грузом! Да 25 километров по лесу!..

_{Тот самый "рюкзак" в виде деревянного короба, с которым Зина ходила на учебу.}

В Кировск

– Училась я еще в Боровичах Новгородской области, в педклассе. После него могла преподавать математику в школе. Там же, на Новгородчине, я вышла замуж в 1953 году. Муж был электромонтер. И вот с чем мы столкнулись: там, где муж может работать – мне работы не было. Там, где я, – ему работы нет… А это период был, когда деревня затихала, люди потянулись в города. Плохо жила деревня, умирала она. Мужчин совсем в ней не оставалось. И мы решили ехать в Кировск, где жила моя родня. Вначале я одна в Кировск приехала, потом муж. Родителей моих звали Антон и Паня, работали они до войны на Имандре, в костно-туберкулезном санатории. Отец с лошадьми, а мама «синотаркой», как она говорила. Когда отца на войну взяли, мама вернулась ко мне, к дедушке и бабушке – ее родителям. У меня еще сестра младшая была, тут родители ее нажили, туда привезли – мы там все вместе жили.

И вот мама приехала в деревню, молодая, и то на лесозаготовки ее пошлют, то на рытье окопов. Если бы была одинокой, то и не направляли бы туда, но у нас-то бабушка и дедушка! Так вот мы при живых родителях снова жили без них.

Когда я приехала, в 1954-м, Кировск был деревянный. Полностью улицы Ударная, Болотная, от почты – все деревянное. Была одна шестая школа, больница двухэтажная, 45-й магазин строился. Помню, был свинарник, где теперь Солнечная, бывало, на автобусе едешь - а там свинка с поросятками ходит. Жили мы в бараках на 50 лет Октября – там ранее находился мужской лагерь, заключенные жили, а потом расформировали его, бараки отдельные подремонтировали и людей расселили. Мы там жили уже с детьми, там даже окон не было. Это где 12-й детсад сейчас, за «Юбилейным» магазином. А вообще, здесь до моего еще приезда было два лагеря, женский еще, и в Титане жили заключенные.

_{Молодые супруги приехали в Кировск.}

И снова детство

- Образование я получила средне-специальное, учитель начальных классов. В школе работала четыре года. Когда приехала на Север, мне вначале предложили работу на станции Лапландия, но я не знала, где это, думала, как некоторые, что там белые медведи… В школах в Кировске мест не было, и я устроилась в санаторный детский сад комбината «Апатит» на озере Имандра. Там отработала всего четыре месяца, а во время моего декрета случился пожар и сад перестал существовать.

Затем мне предложили работу воспитателя в детском саду №18 на улице Парковая. Он открылся в 1952-м для детей работников комбината «Апатит». Там я поработала немного, потом перевели меня в 12-й детсад в Коммунальном переулке, там, где сейчас улица Шилейко. Детсад был в двухэтажном бараке, с печным отоплением, там мы встречали 1956-й год. Поработала, и вновь меня направили в 18-й сад.

_{Детсад №12, 1956 год.}

Потом в городе открылся 30-й детский сад. В этом доме был 17-й садик, санаторный, городской, и он перешел в лучшие условия, на улицу Новую – это где сейчас военкомат. А помещение того детсада перешло к садику № 30. Барак был длинный, в два выхода, а мы располагались на первом этаже: комната групповая в 16 метров, спальня с кроватками, умывальная комната. Детей было много, комбинат ведь набирал молодежь, рождаемость высокая. Ну а нас, работников, всего трое.

Отопление тут тоже было печное, дрова носили из сарая, иногда даже сами дети, кто постарше. Воду набирали в колонке на Хибшоссе, напротив детсада. Так мы, три воспитателя, вставали друг за другом и ведра передавали прямо через дорогу – машин-то было мало.

Еще какая сложность была? Вход-то один в барак, а рядом жильцы, тоже, бывает, с водой идут, с дровами. А тут мы - на прогулку, с прогулки, обметаем детей… Без канализации здание было. Горшки у малышей, а постарше дети ходили в туалет прямо в бараке, был и мужской и женский.

Как умывались без воды? Приколотили к стене доску капитальную и три умывальника прикрепили, а под ними корыто самодельное, широкое и длинное, под наклоном и внизу отверстие, а там стоит ведро. И няня рядом – мыло, полотенца подает, смотрит, чтобы дети руки начисто вымыли и вода из ведра не убежала. А если ведро полное, то дети ждали, пока няня воду выльет и обратно поставит.

Холодно у нас в группах не было. Еду в садике готовили на дровяной печи с плитой, повар была, продукты нам привозили.

Садов было мало. Потом открылся 34-й детсад там, где теперь «Северный» - с одной стороны пятая столовая была, еще какая-то контора, а сад с обратной стороны. И как же дети тут радовались воде из-под крана, ведь ее уже не надо было ее экономить!..

_{С коллегами и воспитанниками в разные годы.}

_{Зинаида Петрова в год 50-летнего юбилея.}

Что помнится

- И еще о раскулачивании хочу сказать – оно ведь прошло через всю мою жизнь.

Вот пример. Когда я приехала в Кировск, стала на работу устраиваться. И была тут такая Анастасия Андреевна, инспектор отдела кадров. Оформляет она меня и говорит: «А как вы сюда попали?». Говорю: «Из деревни, из семьи раскулаченных, тут тети, дяди мои». И у нее том сразу изменился, бросила: «Ах вот вы какая!..» Вышла я из отдела кадров и думаю: что ж я, какой-то вредитель, что меня вот встречают? Ведь это потом уже стали почитать переживших горе, а тогда были кругом враги народа. Я не родилась еще, а в деревне уже меня называли кулацким отродьем. Поэтому, мне кажется, этот страх я и своим детям передала, мол, ради бога, только не суйтесь никуда.

Или еще такое воспоминание. Когда началась война, я уже в третий класс пошла. И, видимо, было указание, чтобы школьников хлебом подкармливать, пекли хлеб прямо при школе, такой душистый, мягкий! Мы все в очередь вставали, смотрели, как хлеб на большой доске режут и всем по кусочку дают. Моя очередь подходит, и меня в сторонку отодвигают. Пришла я домой, рассказала, и мне стали в школу домашний хлеб давать. Но тот случай на всю жизнь запомнила!

Еще пример. У нас в деревне жила эвакуированная семья с двумя мальчишками моего возраста. Мы катались однажды с горки, толкались, подножки ставили друг другу. И я одного мальчишку ухватила, он упал, встал и меня поколотил. Я пожаловалась бабушке – мать на лесозаготовке, отец на войне… Бабушка пошла к маме того мальчишки, а та ученая, счетовод, даже не повернула голову, процедила только: «Иди-иди, знаем, какие вы люди!». У бабушки обида засела надолго. Потом отцу она рассказывала моему, а он в ответ: «Да, вот что мы за люди – вся грудь в орденах да медалях!» Действительно, вернулся он фронта с двумя Орденами Славы, а ими награждали только солдат, они были учреждены в 1943 году. У отца был Орден Славы третьей и второй степени, а если бы был первой степени, то было бы звание Герой Советского Союза. Вот такой получился враг народа… А после войны год только прожил отец мой, и умер.